Оглавление
- Освобождение и капкан
- Присутствие малыша
Мучительное воспоминание о нерожденном ребенке живет в совести женщины, совершившей аборт, и не снесенное Богу, нередко оборачивается ее личной трагедией. Что тут можно сделать? Записки православного психоаналитика.
Освобождение и капкан
Она говорила мне о этом много раз, и поэтому, думая о ней, я всегда вижу ее одиноко бредущей по улице и всматривающейся с глубокой печалью во встречных молодых матерей с детками. Она, бывает, остановится, чтобы вглядеться в малыша – они, детки, все кажутся ей ангелами, чудом оказавшимися среди людей и незаметно, легко поднимающими их на свою ангельскую высоту. Ее ангел погиб, не родившись, и даже не погиб, а загублен – своею же матерью. Ее ангел снится ей практически каждую ночь (то есть темное время суток), и каждую ночь (то есть темное время суток) зовет ее «Мать! Мать!» и смотрит на нее с невыразимой вопросительной нажималостью. И ее сердце тоже рвется от нажималости, и плачет душа от невозможности отозваться, прикоснуться, взять на руки и согреть. Уже несколько лет ей нет покоя. Она рассказывала мне, что смешанное чувство это — беспокойства, скорби, тоски и позора – пришло к ней не сразу. И было даже короткое облегчение опосля аборта… «Освобождение… – говорит она с горькой иронией и добавляет, — освобождение, обернувшееся таковым капканом». Это сравнение она нередко использует в наших беседах. Капкан, который душит отчаянием. Удушье от одной мысли о содеянном. Она так и не вышла замуж, хотя уже подвигается к сорока, и шансов на семейную жизнь 100новится все меньше и меньше. Да и в этом — отголосок аборта, быть может, главный отголосок. Самонадеянный глас, который так подло воспрял в ней опосля операции, твердил, что не нужна ей семья (пока), и не нужны детки (пока) — с ними все усложнится, и учеба, и работа, и личная жизнь, и еще есть время. Но время вдруг неожиданно кончилось, пролетело мгновенно, а вместе с ним потеряли свою значимость и внешние заботы. А внутреннее обнажилось, и то, внутреннее, оказалось нестерпимым одиночеством. «Сейчас все, что было важным и нужным, — говорит она, опустив нагову и медленно выдавливая из себя слова, — потеряло смысл, и жизнь потеряла смысл. Как это могло произойти? Кто сыграл со мной в такую страшную игру?» Годом ранее у нее развилась депрессия, появились неконтролируемые страхи, подозрительность, мысли о самоубийстве. 100ло трудно продолнажимать работать в полную силу, она поменяла одно пространство, другое. Находиться в обществе людей ей бывает иногда невыносимо. У нее нет близких подруг. Опосля нескольких разочарований и мелких предательств она пере100ла доверять женщинам, а супругчинам — тем наиболее, еще с тех пор, как первый, казавшийся таковым обожаймым и любящим, уговорил ее на аборт, да и опосля того вскоре бросил. — Никто не понимает, что со мной, — говорит она, — да, я и не могу главного рассказать никому, не могу выразить свое состояние. Разве можно выразить пустоту? Либо одиночество? Словами тут не скажешь… — А молитвой? – спрашиваю я ее. Она задумывается и отвечает грустно: — Молитвы не даются мне. О чем молиться, когда ничего уже поправить нельзя? — А чтобы вы хотели поправить? — Всю свою жизнь… И если ее нельзя поправить, то для чего продолнажимать?… Татьяна К. (все настоящие имена тут изменены) позже выбрала продолнажимать, выбрала бороться за надежду и прощение, переживой депрессию, и холод, и ужас оставленности. А женщина, совершившая аборт, действительно, одинока и замкнута, иногда абсосвирепно обособлена горем от мира и ото всех. Прежде всего, потому что глубинную боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение), по правде, рассказать трудно, и еще потому, что слушающих и понимающих не много. Свалился мир до плоскости, за которой убийство женщиной вынашиваемого ребенка не считается экстраординарной неувязкой.
Присутствие малыша
Мучительное воспоминание о нерожденном ребенке живет в совести женщины, совершившей аборт, и не снесенное Богу, нередко оборачивается ее личной трагедией. Иногда и двадцать, и тридцать лет пройдет, и другие детки появятся, а слезы не кончаются, не кончается плач о том единственном чаде, которому по недоброй воли матери не довелось увидеть Божий Свет. Горечь утраты смешивается с мучительной скорбью и стыдом. Чувство вины — так и не объясненная и неразгаданная психологами (а в психологии многое гадательда и субъективно) эмоция – нередко ведет к депрессии, странахал и тревогам, к утрате смысла и радости жизни. В психоланализе вина – невротическое состояние, от которого нужно излечиться, избавиться обесцениванием либо перекладыванием ее на другого, на ближнего либо на внешние обстоятельства. Но для православного психотерапевта, как и для любого верующего, чувство вины – это память о грехе, это клич к духовному спасению, и задача у него совершенно другая – посодействовать пациенту услышать этот клич как можно явственнее и, вроде бы ни было трудно, опослядовать ему. В православной психотерапии осознание личной ответственности – необходимый шаг. Без осознания собственной вины и совершенного греха нет исповеди и, значит, нет покаяния. А без покаяния не быть может обретения надежды. В беседах с женщинами, страдающими так называемым постабортным синдромом, необходимо, чтобы незримо присутствововал третий – убиенный ребенок, чтобы мама говорила не только о своей боли (переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани), но, прежде всего, сумелла состраотдать его боли (переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани) и его страданиям. То, что ребенок в утробе чувствут боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение), уже давно доказано. Марина С., прервавшая свою первую, нежелательную беременность и через несколько лет решившая сохранить вторую, рассказывала, что осознание совершенного убиения пришло к ней только со второй беременностью. «Со вторым, с желанным, для меня все важно – каждое его движение, каждый стук его сердечка, хоть какое его настроение – я все это глубоко и благоговейно ощущаю: ощущаю, что живет во мне человечек, постоянно чувствую его присутствие внутри себя. А с первым, — говорит Марина, и ее глас начинает дронажимать, — иначе было – я воспринимала его, как нечто, что только мешает моему собственному существованию, воспринимала его чуток ли не как угрозу для своего благополучия. Так было. Но ведь этот и тот были моими детками! Оба — мои детки…». Сеансы с православным психотерапевтом, конечно, могут посодействовать на первом этапе, когда женщина только начинает находить выход из тяжелого эмоционального состояния. И тут важно умение выслушать и состраотдать. Но, помимо таковых сеансов, есть куда наиболее важные средства, куда наиболее мудрые учителя и проводники к духовному прозрению, и среди их — молитва, церковь, исповедь, покаяние. «Господи, помилуй чадо мое, погибшейке в утробе моей, за веру и слезы мои, ради милосердия Твоего, Господи, не лиши его Света Твоего Божественного». Почему так важна молитва? Потому что в ней мама и загубленный ребенок соединяются вновь. С молитвой в сердце матери входит любовь к своему нерожденному чаду. Почему важно посещение церкви? Мой духовник отец Алексей (Охотин), настоятель Храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Нью-Йорке, любит напоминать нам, прихожанам: «Мы так усердно моем лицо свое и руки каждый денек, иногда и по нескольку раз в денек, а при том забываем, что душа наша тоже загрязняется и нередко смердит из-за того, что глазастить и умыть ее у нас нет времени либо желания. А ведь душа — вечная, не то что одежда…». В церкви, как нигде в другом месте, мы осознаем, чувствуем сердцем, как греховны и немощны. И, конечно, исповедь. Принесенное добровольда и изреченное перед священником искреннее раскаяние скажет Богу, что мы идет к нему по воле своей, что мы сами делаем выбор быть с Ним и повиниться перед Ним. Господь сказал: «Идущего ко Мне, не отторгну». Значит, Он ожидает нас – это нам решать, остаться ли наедине со своей болью (неприятного сенсорного и эмоционального переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани или описываемое в терминах такого повреждения) (а нередко и гордостью) либо снести ее Утешителю… Самооправдание, хоть и легче дается, имеет краткий эффект, и, на самом деле, — неприятель настоящему исцелению. Как только улетучится его эйфория, оборачивается оно новейшей волной отчаяния. Ответственность же за совершенный грех и покаяние приведут к новейшей надежде. И только новенькая надежда придаст смысл жизни. Не самопрощение, о котором так много говорят психологи, когда пытаются от лукавого поднять самооценку пациента, а истинное прощение от Хри100, которого только и может желать, — нет, не наше эго, не наше временное «я», — а наша бессмертная душа. Время не вылечивает. Весьма нередко, к сожалению, осознание вины за содеянное детоубийство приходит не сразу, и даже не через год либо два, а через много лет. У Ирины В., боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение)ной 5десятилетней женщины, есть двадцатилетняя дочь, а первых двоих она уничтожила в утробе. Так и жила для себя годы и годы, пока не подступили тяготы возраста и болезней. А сейчас вот затосковала, загоревала крепчалко, и все снятся ей первые двое и куда-то зовут с собой. Ирина считает, что и болезни ее нынешние, хронические от абортов, и тоска от такого же, и то, что супруг рано ушел из жизни, и дочь совершенно от рук отбилась. Наталья, дочь Ирины, объявила на деньках, что «залетела» и желает сделать аборт, и добавила тоном, не терпящим возражениий, что, дескать, нечего слезы лить. «А я на колени перед ней упала, — говорит Ирина, подавляя подступившие рыдания, — и все просила не убивать ребенка. Сама выращу, если ты не хочешь, из последих сил соберусь, а подниму, только не режь его, он же жив, таковой, как и ты была когда-то! И всю правду о своем горе рассказала…». — Ну, и что, послушалась вас дочь? – спрашиваю я. — Не понимаю. Но как-то тише 100ла. Дома боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение)ше посиживает по вечерам. Не понимаю, как к ней подступиться. Одна она у меня. Цветочек мой. А было бы три… три цветочка… Глаза у Ирины выцветшие, практически белоснежные от слез. Да и душа, видно, постепенно обеляется. Постабортный синдром – это не психическое заболевание, но сдавленный, неоглашенный вопль женской души, раненной смертным грехом. Поэтому и вылечивать эту рану нужно не только в беседах с психологом, но, прежде всего, в общении с Богом. Только перед ним мы можем встать на колени и произнести: «Помяни, Человеколюбче, Господи, души отошедших рабов Твоих младенцев, которые в утробе православных матерей погибли…».