Она первой из семьи рискнула возвратиться в СССР (Союз Советских Социалистических Республик, также Советский Союз — государство, существовавшее с 1922 года по 1991 год на территории Европы и Азии). А следом за дочерью приехали отец Сергей Эфрон и мама Марина Цветаева. 1-ое время Ариадна Эфрон работала в редакции журнальчика «Revue de Moscou» — писала тексты, переводила, создавала иллюстрации…
Но у данной истории нет счастливого конца. Поначалу арестовали Эфрона, а следом обвинили в шпионаже Ариадну. В 1939 году ее осудили на восемь лет лагерей, а через два года она растеряла родителей — отца расстреляли, а мама лишила себя жизни в Елабуге (Татарстан).
Эфрон отбыла полный срок и ее вновь арестовали в 1949 года (о причине ареста четких данных не сохранилось). Ариадну приговорили к бессрочной ссылке в Красноярский край. В 1955 году реабилитировали, поэтому что злодеяния никакого и не было.
Эфрон была переводчиком прозы и поэзии, мемуаристом, художником, искусствоведом. Отказавшись от шанса на приличную жизнь, она возвратилась, как считала, домой и… провела 16 лет в лагерях. Скончалась Ариадна в 62 года от широкого инфаркта.
Кто понимает, может быть, судьба предоставила ей шанс избежать катастрофической жизни. Но любой сам выбирает собственный путь. Прочитайте эту невероятную историю из жизни Ариадны Эфрон в пересказе Лены Коркиной, создателя исследовательских работ о семье Марины Цветаевой:
«Когда я обучалась в художественной школе при Лувре, историю живописи нам преподавала роскошная старая дама, носившая имя Де Костер. Она была внучкой либо внучатой племянницей создателя «Тиля Уленшпигеля» Шарля Де Костера.
Когда она нам представилась на первом занятии, я спросила: а не родственница ли вы, мадам… и она просто просияла. Французы совершенно не достаточно читают, и это был чуть ли не 1-ый вариант в ее жизни, когда кто-то вспомянул ее известного предка. И, естественно, опосля этого она прониклась ко мне самой сердечной симпатией. Совершенно изумительную роль иногда играют в нашей жизни книжки. «Уленшпигель» был любимейшей книжкой моего отрочества. А не попадись он мне, не знай я его — и не было бы всей предстоящей истории, умопомрачительно, право!
И вот в один прекрасный момент подошла она ко мне опосля занятий и попросила задержаться для разговора.
— Мадемуазель, — произнесла она, — у нашего училища есть меценат, он британец, его имя государь Уодингтон. Я его никогда не лицезрела, знакомы мы лишь по переписке. Его покойная супруга много лет тому вспять, это было еще до меня, некое время обучалась тут. И в память о ней государь Уодингтон оплачивает курс какой-либо способной нашей ученице, которая стеснена в среgствах. В этом году как раз окончила его еще одна пансионерка. Не так давно я получила от него письмо с просьбой советовать ему способную ученицу, и я избрала вас, мадемуазель. Я написала ему о вас, о вашем происхождении, о ваших возможностях, о вашем слабеньком здоровье. И вот сейчас я получила его ответ. Он на данный момент на юге Франции, там у него дом, где он обычно проводит лето. Вот это письмо. Прочтите его, мадемуазель.
Я беру и читаю, как государь Уодингтон благодарит мадам Де Костер за рекомендацию la belle Ariane и пока что просит передать ей, другими словами мне, его приглашение отдохнуть месяц либо сколько она сумеет в его доме неподалеку от Марселя, укрепить своё слабенькое здоровье свежайшим воздухом и морскими купаниями. Море хоть и далековато от дома государя Уодингтона, но к ее услугам будет кар с шофером…
— О, естественно, я пищу!
Я расцеловала хрупкую мадам Уленшпигель, придавила недочитанное письмо к груди и понеслась домой.
Когда я показала письмо маме и произнесла, что я уже отдала согласие, она произнесла:
— Ты с мозга сошла!
— А что?
— А то, что, поехав в Марсель, ты можешь очутиться совершенно в другом месте!
— Где, к примеру?
— Где угодно: в Алжире, в общественном доме…
— О-о-о! Ну тогда я буквально пищу!
И я написала государю Уодингтону, что с благодарностью принимаю его приглашение.
И вот выхожу я из вагона на малеханькой станции, не доезжая Марселя, выхожу со своим чемоданчиком и озираюсь на новое пространство, и здесь около меня возникает человек:
— Мадемуазель гостья государя Уодингтона?
И как-то… удивленно, что ли, на меня глядит. Как-то очень пристально.
Это оказался шофер присланного за мной кара. И всю дорогу я болтала о погоде, о море, о Париже, а он временами взглядывал на меня так удивительно, что это даже сделалось меня тревожить.
В конце концов мы подъехали к воротам каменной ограды большого парка, как мне показалось. Он посигналил, ворота раскрылись, и мы въехали в этот парк и мимо аллейки больших розовых кустов подъехали к дому.
Это был старенькый каменный двуэтажный большой дом под черепичной крышей с узенькими окнами, на их были жалюзи, а другие были закрыты и ставнями — так живут на юге Франции в летнюю пору, сохраняя прохладу в доме.
У крыльца встречали двое — мужик и дама. Увидев меня, они оба остолбенели, не отрывая от меня глаз. От смущения я посиживала в каре, пока шофер не обошел машинку и не открыл мне дверцу. Я вылезла на их обозрение.
— Здрасти! — произнесла я, чувствуя себя полностью идиотски.
— Здрасти, мадемуазель! — откликнулся мужик и брал у шофера мой чемоданчик.
— Добро пожаловать, мадемуазель! — дама тоже обрела дар речи и сделала приглашающий жест. — Пойдемте, мы проводим вас в ваши комнаты.
И пока мы шли по залам и коридорам, лестницам и переходам, дама то и дело взглядывала на меня даже с каким-то страхом.
«Да что все-таки у меня на физиономии? Быть может, я перепачкалась в поезде? На данный момент в комнате достану пудреницу и посмотрюсь, в конце концов!»
Меня привели в волшебные комнаты на втором этаже, проявили все, что мне могло пригодиться.
— А где же государь Уодингтон? — спросила я.
— Вы увидите его перед обедом. Он будет вас ожидать в большенном зале с камином, через который мы проходили. Обед у нас в 5. Отдыхайте с дороги, мадемуазель.
Я осталась одна. Разложив свои немудрящие вещицы, приняв душ и убедившись, что на моей физиономии не было никаких пятен и ничего необыкновенного, я стала осматривать свои владения. Одна комната была прелестной спальней. Древесная кровать, комод, туалетный столик, кресло, узенький платяной шкафчик. Все было волшебно убрано — кровать, белье, покрывало, занавески, прикроватный коврик, салфетка и букет роз на комоде. Через жалюзи я разглядела большой, до самого горизонта, парк. 2-ая комната была большая, угловая, с 2-мя окнами, с высочайшим книжным шкафом, набитым книжками и альбомами, на которые я скупо поглядела через стекла. У 1-го окна стояли большенный дубовый стол, высочайший стул и древесная полка. И это оказалось сущей сокровищницей! На полке размещался целый художественный магазин: коробки с акварельными красками, сундучки с набором гуашей, древесные пеналы с пастелью, пачки и стопы различных видов бумаги… Я разглядывала все это и не веровала своим очам. Тут можно было провести всю свою жизнь!
Я посмотрела на часы, до обеда оставался час. Я села на высочайший стул за этот расчудесный десктоп, взяла бумагу из пачки и принялась катать экзальтированное письмо домой.
Без 10 5 я спустилась вниз. В большущем зале с камином было уже светло от раскрытых ставен. В нем никого не было. Я подошла к окнам полюбоваться видом, позже огляделась и, увидав на стенке большенный портрет, подошла к нему. И остолбенела. Я смотрела на этот портрет так же, как все слуги днем смотрели на меня, практически с страхом. Это была пастель, весьма отменная. И на этом портрете была изображена я. Но не та я, которую я лишь что лицезрела в зеркале, а я в дальнейшем, когда мне будет лет 30. Я не могла оторвать глаз от портрета. В потрясении всех эмоций я лицезрела свое будущее, я читала в этом лице все чувства, которые я еще не пережила, в очах данной дамы я лицезрела захватывающую тайну всего, что мне предстоит испытать.
Я очнулась от боя часов и обернулась. У камина стоял высочайший седоватый человек в черном. Это был государь Уодингтон.
Супруга государя Уодингтона погибла совершенно юный от некий весьма скоротечной заболевания. Она была художницей, любительницей. Брала личные уроки, занималась в школе при Лувре.
Самое поразительное, что о нашем невероятном сходстве никто не подозревал до самого моего приезда. Поэтому что мадам Де Костер никогда не лицезрела ни государя Уодингтона, ни его супруги.
Сам он, в первый раз увидев меня в зале собственного дома у портрета собственной покойной супруги (а это был ее автопортрет), чуть не лишился эмоций. Как он мне сам позже признался. А был он человеком весьма стойким, бывшим офицером Английского флота. Он в ту минутку пережил волшебство, он узрел, что само Небо и покойница-жена отправили ему дочь. Конкретно так он сообразил, ибо при поразительном сходстве я была в два раза молодее дамы на портрете.
Прожила я там недельки, помнится, две.
Государь Уодингтон предложил мне переехать с ним в Великобританию, где он оформит опекунство, сделает меня наследницей всего собственного состояния, я буду жить в Лондоне, мне будет выделено каждомесячное содержание, из которого я смогу помогать собственной семье. Я буду брать уроки гравюры (о чем я так желала и на что не хватало средств) у наилучших британских мастеров.
Ну и все такое прочее, что ты можешь для себя представить, а быть может, и не можешь.
И я, естественно, отказалась и уехала восвояси, в свою жизнь.
Когда в осеннюю пору я пришла в школу, то выяснила, что государь Уодингтон оплатил оба крайних семестра моего обучения, по этому я имею то образование, какое имею.
И вот задумайся, как по другому — совершенно по другому — могла сложиться моя жизнь, прими я предложение государя Уодингтона…»